Неточные совпадения
Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти
в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие; тот,
в чьей
голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического
удара.
«Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко всем предметам, которые им встречаются на дороге», — мелькнуло у него
в голове, но только мелькнуло, как молния; он сам поскорей погасил эту мысль… Но вот уже и близко, вот и дом, вот и ворота. Где-то вдруг часы пробили один
удар. «Что это, неужели половина восьмого? Быть не может, верно, бегут!»
Бешеную негу и упоенье он видел
в битве: что-то пиршественное зрелось ему
в те минуты, когда разгорится у человека
голова,
в глазах все мелькает и мешается, летят
головы, с громом падают на землю кони, а он несется, как пьяный,
в свисте пуль
в сабельном блеске, и наносит всем
удары, и не слышит нанесенных.
На этот раз ветер дунул с другой стороны, и все слова были услышаны козаками. Но за такой совет достался ему тут же
удар обухом по
голове, который переворотил все
в глазах его.
Илья Ильич завел даже пару лошадей, но, из свойственной ему осторожности, таких, что они только после третьего кнута трогались от крыльца, а при первом и втором
ударе одна лошадь пошатнется и ступит
в сторону, потом вторая лошадь пошатнется и ступит
в сторону, потом уже, вытянув напряженно шею, спину и хвост, двинутся они разом и побегут, кивая
головами. На них возили Ваню на ту сторону Невы,
в гимназию, да хозяйка ездила за разными покупками.
Мардарий Аполлоныч только что донес к губам налитое блюдечко и уже расширил было ноздри, без чего, как известно, ни один коренной русак не втягивает
в себя чая, — но остановился, прислушался, кивнул
головой, хлебнул и, ставя блюдечко на стол, произнес с добрейшей улыбкой и как бы невольно вторя
ударам: «Чюки-чюки-чюк!
Мы пошли: Бирюк впереди, я за ним. Бог его знает, как он узнавал дорогу, но он останавливался только изредка, и то для того, чтобы прислушиваться к стуку топора. «Вишь, — бормотал он сквозь зубы, — слышите? слышите?» — «Да где?» Бирюк пожимал плечами. Мы спустились
в овраг, ветер затих на мгновенье — мерные
удары ясно достигли до моего слуха. Бирюк глянул на меня и качнул
головой. Мы пошли далее по мокрому папоротнику и крапиве. Глухой и продолжительный гул раздался…
Она задохнулась, замолчала, двигая стул, постукивая ножками его по полу, глаза ее фосфорически блестели, раза два она открывала рот, но, видимо, не
в силах сказать слова, дергала
головою, закидывая ее так высоко, точно невидимая рука наносила
удары в подбородок ей. Потом, оправясь, она продолжала осипшим голосом, со свистом, точно сквозь зубы...
За ужином, судорожно глотая пищу, водку, говорил почти один он. Самгина еще более расстроила нелепая его фраза о выгоде. Варвара ела нехотя, и, когда Лютов взвизгивал, она приподнимала плечи, точно боясь
удара по
голове. Клим чувствовал, что жена все еще сидит
в ослепительном зале Омона.
По улице Самгин шел согнув шею, оглядываясь, как человек, которого ударили по
голове и он ждет еще
удара. Было жарко, горячий ветер плутал по городу, играя пылью, это напомнило Самгину дворника, который нарочно сметал пыль под ноги партии арестантов. Прозвучало
в памяти восклицание каторжника...
Грэй машинально взглянул на Летику, продолжавшего быть тихим и скромным, затем его глаза обратились к пыльной дороге, пролегающей у трактира, и он ощутил как бы
удар — одновременный
удар в сердце и
голову.
Возвращение на фрегат было самое приятное время
в прогулке: было совершенно прохладно; ночь тиха; кругом, на чистом горизонте, резко отделялись черные силуэты пиков и лесов и ярко блистала зарница — вечное украшение небес
в здешних местах. Прямо на
голову текли лучи звезд, как серебряные нити. Но вода была лучше всего: весла с каждым
ударом черпали чистейшее серебро, которое каскадом сыпалось и разбегалось искрами далеко вокруг шлюпки.
Она одним
ударом ноги раздробляет
голову кобре-капелле или подхватит ее
в когти, взлетит повыше и бросит на камень.
Но взмахи хвоста были так порывисты, что попасть
в голову было трудно и
удары все приходились по спине, а это ей, по-видимому, нипочем.
В размышлении шли они все трое, потупив
головы, и вдруг, на повороте
в темный переулок, разом вскрикнули от сильного
удара по лбам, и такой же крик отгрянул
в ответ им.
Голова, прищуривши глаз свой, с изумлением увидел писаря с двумя десятскими.
Караулить дом Коля не боялся, с ним к тому же был Перезвон, которому повелено было лежать ничком
в передней под лавкой «без движений» и который именно поэтому каждый раз, как входил
в переднюю расхаживавший по комнатам Коля, вздрагивал
головой и давал два твердые и заискивающие
удара хвостом по полу, но увы, призывного свиста не раздавалось.
— Да уж и попало-с, не
в голову, так
в грудь-с, повыше сердца-с, сегодня
удар камнем, синяк-с, пришел, плачет, охает, а вот и заболел.
Все мне вдруг снова представилось, точно вновь повторилось: стоит он предо мною, а я бью его с размаху прямо
в лицо, а он держит руки по швам,
голову прямо, глаза выпучил как во фронте, вздрагивает с каждым
ударом и даже руки поднять, чтобы заслониться, не смеет — и это человек до того доведен, и это человек бьет человека!
Несколько арестантов, сняв шапки, подошли к конвойному офицеру, о чем-то прося его. Как потом узнал Нехлюдов, они просились на подводы. Нехлюдов видел, как конвойный офицер молча, не глядя на просителя, затягивался папиросой, и как потом вдруг замахнулся своей короткой рукой на арестанта, и как тот, втянув бритую
голову в плечи, ожидая
удара, отскочил от него.
Тебе на
голову валятся каменья, а ты
в страсти думаешь, что летят розы на тебя, скрежет зубов будешь принимать за музыку,
удары от дорогой руки покажутся нежнее ласк матери.
Но когда настал час — «пришли римляне и взяли», она постигла, откуда пал неотразимый
удар, встала, сняв свой венец, и молча, без ропота, без малодушных слез, которыми омывали иерусалимские стены мужья, разбивая о камни
головы, только с окаменелым ужасом покорности
в глазах пошла среди павшего царства,
в великом безобразии одежд, туда, куда вела ее рука Иеговы, и так же — как эта бабушка теперь — несла святыню страдания на лице, будто гордясь и силою
удара, постигшего ее, и своею силою нести его.
Оказалось, однако, что
в то время, как молодой граф воспринимал преимущественно
удары трехвостной «дисциплины» святых отцов, его лакей перехватил всю мудрость, которая назначалась для
головы барчука.
Вероятно, он хотел сказать, что этими криками у него истерзано сердце, но, по-видимому, это-то именно обстоятельство и способно было несколько развлечь досужего и скучающего обывателя. И бедный «профессор» торопливо удалялся, еще ниже опустив
голову, точно опасаясь
удара; а за ним гремели раскаты довольного смеха, и
в воздухе, точно
удары кнута, хлестали все те же крики...
Под этим большим светом безучастно молчал большой мир народа; для него ничего не переменилось, — ему было скверно, но не сквернее прежнего, новые
удары сыпались не на его избитую спину. Его время не пришло. Между этой крышей и этой основой дети первые приподняли
голову, может, оттого, что они не подозревали, как это опасно; но, как бы то ни было, этими детьми ошеломленная Россия начала приходить
в себя.
Муж мой умер от шампанского, — он страшно пил, — и на несчастье я полюбила другого, сошлась, и как раз
в это время, — это было первое наказание,
удар прямо
в голову, — вот тут на реке… утонул мой мальчик, и я уехала за границу, совсем уехала, чтобы никогда не возвращаться, не видеть этой реки…
Мальчишки бежали за ним, лукая камнями
в сутулую спину. Он долго как бы не замечал их и не чувствовал боли
ударов, но вот остановился, вскинул
голову в мохнатой шапке, поправил шапку судорожным движением руки и оглядывается, словно только что проснулся.
Полежав немного, дядя приподнимается, весь оборванный, лохматый, берет булыжник и мечет его
в ворота; раздается гулкий
удар, точно по дну бочки. Из кабака лезут темные люди, орут, храпят, размахивают руками; из окон домов высовываются человечьи
головы, — улица оживает, смеется, кричит. Всё это тоже как сказка, любопытная, но неприятная, пугающая.
И всегда его краткие замечания падали вовремя, были необходимы, — он как будто насквозь видел всё, что делалось
в сердце и
голове у меня, видел все лишние, неверные слова раньше, чем я успевал сказать их, видел и отсекал прочь двумя ласковыми
ударами...
[Ядринцев рассказывает про некоего Демидова, который, чтобы раскрыть все подробности одного преступления, пытал через палача жену убийцы, которая была женщина свободная, пришедшая
в Сибирь с мужем добровольно и, следовательно, избавленная от телесного наказания; потом он пытал 11-тилетнюю дочь убийцы; девочку держали на воздухе, и палач сек ее розгой с
головы до пят; ребенку даже было дано несколько
ударов плетью, и когда она попросила пить, ей подали соленого омуля.
А когда пастух, старый бродяга, пригнал стадо больше чем
в полтораста
голов и воздух наполнился летними звуками — мычанье, хлопанье бича, крик баб и детей, загоняющих телят, глухие
удары босых ног и копыт по пыльной унавоженной дороге — и когда запахло молоком, то иллюзия получилась полная.
—
В Екатерингоф, — отрапортовал из угла Лебедев, а Рогожин только вздрогнул и смотрел во все глаза, как бы не веря себе. Он совсем отупел, точно от ужасного
удара по
голове.
По всей вероятности, пан Казимир уехал бы
в Сибирь со своими широкими планами, если б его не выручила маленькая случайность. Еще после пожара, когда было уничтожено почти все Заполье, Стабровский начал испытывать какое-то смутное недомоганье. Какая-то тяжесть
в голове, бродячая боль
в конечностях, ревматизм
в левой руке. Все это перед рождеством разрешилось первым
ударом паралича, даже не
ударом, а ударцем, как вежливо выразился доктор Кацман.
От
удара я не вспомнился, обеспамятел, а теперь очнулся
в могиле… да нет — у меня мысли
в голове, значит, я жив,
в могиле мыслей не бывает…
Точно за порогом церкви кто-то неслышным
ударом выкидывал из
головы все, что читалось и пелось
в эти два часа.
Это — «Два помещика» из «Записок охотника». Рассказчик — еще молодой человек, тронутый «новыми взглядами», гостит у Мардария Аполлоновича. Они пообедали и пьют на балконе чай. Вечерний воздух затих. «Лишь изредка ветер набегал струями и
в последний раз, замирая около дома, донес до слуха звук мерных и частых
ударов, раздававшихся
в направлении конюшни». Мардарий Аполлонович, только что поднесший ко рту блюдечко с чаем, останавливается, кивает
головой и с доброй улыбкой начинает вторить
ударам...
«Всё кончено! — убит!» — подумал он, когда бомбу разорвало (он не помнил,
в чет или нечет), и он почувствовал
удар и жестокую боль
в голове.
Легкие
удары тоненького женского пальца
в дощатую дверь причиняли ей такое несносное мучение, которое можно сравнить только с тем, как если бы начали ее бить по
голове железными молотами.
Райнер, удерживая одною рукою хлещущую фонтаном кровь, хотел позвать кого-нибудь из ночевавшей
в сенях прислуги, но прежде, чем он успел произнесть чье-нибудь имя, хата потряслась от страшного
удара, и
в углу ее над самою
головою Райнера образовалась щель,
в которую так и зашипела змеею буря.
Ошеломленный ее возгласом, он, казался, прирос к месту и покорно опустил
голову,
в ожидании новых
ударов.
Голова его жалко моталась из одной стороны
в другую, и слышно было, как при каждом
ударе громко клацали друг о друга его челюсти.
Ромашов стоял против нее и, болезненно щурясь сквозь очки, глядел на ее большой, тонкий, увядший рот, искривленный от злости. Из окна неслись оглушительные звуки музыки, с упорным постоянством кашлял ненавистный тромбон, а настойчивые
удары турецкого барабана раздавались точно
в самой
голове Ромашова. Он слышал слова Раисы только урывками и не понимал их. Но ему казалось, что и они, как звуки барабана, бьют его прямо
в голову и сотрясают ему мозг.
Катрин сомнительно покачала
головою. Тулузов, конечно, это заметил и, поняв, что она
в этом случае не совсем доверяет его словам, решился направить
удар для достижения своей цели на самую чувствительную струну женского сердца.
Так дело шло до начала двадцатых годов, с наступлением которых, как я уже сказал и прежде, над масонством стали разражаться
удар за
ударом, из числа которых один упал и на
голову отца Василия, как самого выдающегося масона из духовных лиц: из богатого московского прихода он был переведен
в сельскую церковь.
Женщина с ребяческими мыслями
в голове и с пошло-старческими словами на языке; женщина, пораженная недугом институтской мечтательности и вместе с тем по уши потонувшая
в мелочах самой скаредной обыденной жизни; женщина, снедаемая неутолимою жаждой приобретения и,
в то же время, считающая не иначе, как по пальцам; женщина, у которой с первым
ударом колокола к «достойной» выступают на глазах слезки и кончик носа неизменно краснеет и которая, во время проскомидии, считает вполне дозволенным думать:"А что, кабы у крестьян пустошь Клинцы перебить, да потом им же перепродать?.
К майору подскочил один из поселян и одним
ударом шкворня по
голове уложил мертвым. Его тоже стащили
в ригу. Туда же живого притащили ветеринара.
Агния Павловна сидела перед ней, как будто
в столбняке, она поняла, что над ее
головой должен разразиться
удар, и, казалось, боялась шевельнуться под занесенной уже над ней десницей роковой судьбы.
Мальчик
в штанах (с участием).Не говорите этого, друг мой! Иногда мы и очень хорошо понимаем, что с нами поступают низко и бесчеловечно, но бываем вынуждены безмолвно склонять
голову под
ударами судьбы. Наш школьный учитель говорит, что это — наследие прошлого. По моему мнению, тут один выход: чтоб начальники сами сделались настолько развитыми, чтоб устыдиться и сказать друг другу: отныне пусть постигнет кара закона того из нас, кто опозорит себя употреблением скверных слов! И тогда, конечно, будет лучше.
В этом крике было что-то суровое, внушительное. Печальная песня оборвалась, говор стал тише, и только твердые
удары ног о камни наполняли улицу глухим, ровным звуком. Он поднимался над
головами людей, уплывая
в прозрачное небо, и сотрясал воздух подобно отзвуку первого грома еще далекой грозы. Холодный ветер, все усиливаясь, враждебно нес встречу людям пыль и сор городских улиц, раздувал платье и волосы, слепил глаза, бил
в грудь, путался
в ногах…
И горе этого дня было, как весь он, особенное, — оно не сгибало
голову к земле, как тупой, оглушающий
удар кулака, оно кололо сердце многими уколами и вызывало
в нем тихий гнев, выпрямляя согнутую спину.
И снова взмахнул рукой, целя
в голову Рыбина. Рыбин присел,
удар не коснулся его, и становой, пошатнувшись, едва устоял на ногах.
В толпе кто-то громко фыркнул, и снова раздался гневный крик Михаила...